Теперь, сделав шаг назад, я хочу рассказать о злоключениях захваченных китайцами заложников. С моей точки зрения, именно они открыли для русского посланника «окно возможностей», позволившее склонить китайцев к подписанию Пекинского договора с Россией, заплатив за то, как мучительной гибелью одних, так и счастливым избавлением других.
Воспоминания об этих трагических днях оставил один из заложников, в то время секретарь лорда Элджина Генри Лох, который вместе с Гарри Парксом возглавлял эту группу. Я лишь перескажу их, выделив наиболее яркие моменты его воспоминаний.
18 сентября группа переговорщиков в составе 36 человек, плюс корреспондент «Таймс» Томас Боулби, следовавшая под белым флагом из Тунжоу в расположение союзных войск была окружена китайской армией, разделена на части и в нарушение всех международных правил взята в плен.
Паркса и Локха отделили первыми и под предлогом получения разрешения на дальнейшее следование группы отвели к главнокомандующему Сангоричену.
«Никогда не забуду свой последний взгляд на эту группу, – вспоминал Лох. – Сикхи, наклонившись вперёд, нависали над шеями лошадей, переводя дух и наблюдая за происходящим; Андерсон, Брабазон и де Норманн стояли в стороне, о чём-то переговариваясь; немного поодаль, на расстоянии длины лошади, Боулби, выглядевший измождённым и встревоженным, вытаскивал револьвер из кобуры. Он не раз высказывал желание увидеть, «как китайцы сражаются по-настоящему», и, проезжая мимо, я тогда сказал ему: «Думаю, Боулби, ваше желание скоро исполнится».
Сангоричен вместо разрешения на проезд сначала приказал Парксу написать обращение к лорду Элджину с требованием остановить наступление, а когда тот отказался, приказал их с Локхом связать и отправить в китайский тыл.
Связанными их бросили в повозку и в итоге они оказались в Пекине, в самой суровой тюрьме Китая – Департаменте наказаний, известной своими изощренными пытками. Но и без пыток они едва не лишились рук и жизни – так крепко и долго были стянуты веревками кисти их рук. В тюрьме веревки были заменены кандалами, соединенными цепью: руки, ноги, шея. Затем Паркс с Лохом были разведены по разным удаленным друг от друга помещениям.
«В тот момент, когда они уже собирались защёлкнуть железные браслеты на руках, кто-то заметил кольцо на моём пальце, ускользнувшее от внимания обыскивавших меня в лагере Цзюйлина, – вспоминал Лох. – Оно привлекло внимание одного из надзирателей, но, обнаружив, что в распухшем состоянии рука не позволяет его стянуть, он стал тереть и сосать мой палец, осторожно покусывая его, пока, наконец, кольцо не удалось стащить. И я был рад отдать ему эту вещицу уже за то, что, восстановив кровообращение, он, я уверен, спас мне руку».
Лох содержался в камере вместе с 49-ю заключенными. На ночь его приковывали к нарам свисавшей с потолка цепью. Кормили сначала раз в день чумизой, а позднее трижды в день рисом с кислой капустой. Позднее их соединили с Парксом, который потребовал их объединения якобы для совместного написания письма лорду Элджину. При этом с них были сняты кандалы и существенно питание.
В гораздо худшем положении оказались другие заложники. Нет, их не пытали так, как пытают пленников для получения от них информации, их просто держали крепко связанными и время от времени поливали веревки водой, чтобы высыхая они как можно туже стягивали за спиной кисти рук.
Из показаний дуфадара (сержанта индусской кавалерии) Джава́лла Синга, 1-го эскадрона полка Фэйна:
«Утром прибыли в некое укрепление, которое, по-моему, называлось Шоджа, и там нас посадили в тюрьму — держали в клетках и заковали цепями. В тот момент нас осталось семеро: лейтенант Андерсон, де Норманн (дипломат), я и четверо соваров (рядовых индусской кавалерии). Остальных: мистера Боулби, капитана Брэбэзона, драгуна из Королевской гвардии, и 18-ть конных индусов погнали дальше.
Мы оставались в этом месте три дня, связанными так туго, что не могли пошевелиться. Сипаев связывали одной верёвкой, остальных — двойной. Вначале нам вовсе не давали еды, а позже — немного, так же, как и раньше.
После первого дня лейтенант Андерсон начал бредить. Его помрачённое состояние продолжалось с короткими минутами просветления до самой смерти — примерно на девятый день заключения. Перед смертью верёвки так сильно впились в запястья, что ногти и пальцы лопнули, началось гангренозное воспаление, обнажились кости рук. Пока он ещё был жив, в ранах образовались черви, которые ползали по его телу и разъедали плоть. Когда лейтенант Андерсон звал нас хотя бы перегрызть верёвки на его руках, китайцы отталкивали нас ударами ног. Тело оставили лежать три дня, а затем забрали.
На пятый день в таком же состоянии умер совар по имени Рамден. Его тело сразу же унесли. Спустя три дня после этого умер мистер де Норманн.
После того, как скончался лейтенант Андерсон, китайцы развязали нам руки, и с этого момента стали кормить лучше. Через два дня нам освободили ноги».
Из показаний соваров Бугел Синга и Кан Синга, конного полка Фэйна:
«Мы проехали через весь Пекин и на противоположной стороне остановились у серая (постоялого двора). Мы находились там около получаса, когда нас начали вызывать по одному. Сначала европейцев — их бросали на землю и связывали руки за спиной. Затем сипаев поставили на колени посреди двора, связали руки и ноги позади и повалили на спину. Если кто-то пытался перевернуться на бок, китайцы били и пинали. В таком положении мы пролежали всю ночь. За это время они многократно поливали верёвки водой, чтобы сделать их ещё туже.
На третий день, ближе к вечеру, четырёх из нас посадили в повозку и повезли дальше. Мы ехали всю ночь; пищи или воды не давали, а за просьбы — били.
У мистера Боулби руки не были такими распухшими, но он не знал хиндустани, и мы не могли понять, что он говорит.
В другой повозке ехали дуфадар Махомед Букс, французский офицер — очень высокий и плотный, с каштановой бородой, — и драгун Писа (Фиппс).
Около десяти часов утра следующего дня мы прибыли к небольшому форту с несколькими постройками вокруг — никакого города поблизости не было. Три дня мы провели под открытым небом, на холоде. Потом нас перевели в старую кухню, где держали ещё восемь дней. Первые три-четыре дня не позволяли даже пошевелиться.
Мистер Боулби умер на второй день после прибытия. Он погиб от заражённых ран на запястьях, где завелись личинки. Был он одет в серый костюм с клетчатым рисунком. Тело оставалось при нас почти три дня, а затем его привязали к балке и выбросили через стену, чтобы его растерзали собаки и свиньи.
На следующий день умер француз. Он имел небольшие раны на голове и руке — вероятно, от меча. Личинки заползли ему в уши, нос и рот, и вскоре он утратил сознание. Одет он был в чёрный сюртук и красные брюки с чёрной полоской.
Через два дня после этого умер сипай Джава́лла Синг. Его руки разорвались в местах, где впились верёвки, раны наползли личинками — и он умер.
Ещё через четыре дня умер Фиппс. В течение десяти дней он поддерживал нас, как мог, — но однажды его руки начали распухать и на следующий день уже появились личинки: одно насекомое за день размножалось тысячекратно.
Дуфадар Махомед Букс держался бодро, даже ругал китайцев за то, что они приносили ему свиное мясо. За четыре дня до смерти у него тоже появились личинки — кисти рук были полностью разъедены.
Один из китайцев, сопровождавших нас, проявил доброту — он перевязывал наши раны и давал, что требовалось. Когда его не было, мы не получали ничего».
Капитан Брэбэзон и аббат де Люк были обезглавлены на мосту Балицяо во время штурма его французами, когда командовавший обороной моста китайский мандарин был тяжело ранен шрапнелью и надежды удержать мост уже не осталось. Через несколько месяцев с помощью Русской духовной миссии удалось найти место, где их тела были зарыты. Были раскопаны кости, клочок материи с красной полосой и кусочек шёлка. В Англии в ткани с полосой признали часть брюк английского артиллерийского офицера, а в шёлке — фрагмент облачения французского священника.
Черепов в могиле не оказалось.
Все время пока переговорщики были в плену между китайскими «голубями» и «ястребами» шла невидимая, но ожесточенная борьба за их жизнь. Сначала обе стороны были солидарны в своих планах использовать их как заложников, чтобы остановить продвижение союзных войск. Но когда эти ожидания не оправдались, «ястребы» решили их казнить, чтобы «сжечь мосты», а «голуби», напротив, старались улучшить условия содержания пленных, чтобы предотвратить неизбежные, по их мнению, в случае гибели заложников штурм и разорение Пекина, а то и падение династии.
Во главе «ястребов» стояли принц Цзюйлин и генерал Сангоричен, во главе «голубей» принц Гун Цин Ван сотоварищи, среди которых главным специалистом по европейскому менталитету был высокопоставленный мандарин на имени Хан-ки или Хан-ци. Этот Хан-ки долгое время работал в Кантоне и был хорошо знаком с Парксом. Пожалуй, он единственный трезво оценивал соотношение сил в этой войне, понимал мощь и беспощадность военной машины союзников, а потому, когда шантаж не прошел, стал убеждать принца Гуна в необходимости сохранения жизни всем заложникам, но особенно Паркса и Локха.
К сожалению, пока Гун пытался договориться с союзниками, принц Цзюйлин кинулся к императору, который отсиживался в своем горном дворце вдалеке от Пекина, и пообещал тому полную победу в случае консолидации нации. Под влиянием его речей Сянфэн подписал указ о казни всех заложников. К счастью, гонец принца Гуна оказался на 2 часа проворнее гонца с указом, и в последний момент Паркс с Локхом и еще 6-ю заложниками, содержавшимися в Департаменте наказаний были освобождены и оказались за стенами Пекина. Указ о казни был получен Хан-ки через 15 минут после того, как три повозки с пленниками миновали городские ворота.
Теперь представим себе, что рядом с принцем Гуном в решающий момент не оказалось бы такого человека, как Ханки и все пленники были бы казнены… Воевать китайская армия лучше бы не стала, Пекин был бы взят союзниками штурмом и почти наверняка разорен. Не намеренно, а в ходе боев. Конечно, свергать Цинов союзники бы не стали, о чем, задним, правда, числом писал в своих мемуарах лорд Элджин. Но что в этих условиях было делать российскому посланнику, который, в случае разгрома китайцев, лишался всякой возможности маневра, не говоря уже о давлении на них? Какие теперь он мог бы оказать им услуги достойные вознаграждения Южно-Уссурийским краем? Думаю, не преувеличу, если предположу, что Россия в этом случае была бы вынуждена решать свои территориальные проблемы с Китаем силовым способом. А ну как в этот спор вмешались бы Англия с Францией?
Вот какова была цена Пекинского договора и вот какова была доля провидения в его подписании, что никоим образом не умаляет заслуг Н.П. Игнатьева, который оказался полностью готов к помощи фортуны и действовал при ее поддержке безупречно точно.
