В Китае Игнатьев должен был добиться ратификации подписанного в мае 1858 г. генерал-губернатором Восточной Сибири Н.Н. Муравьевым и айгунским амбанем князем И Шанем Айгунского договора, по которому земли по левому берегу Амура признавались российскими, а по правому от устья реки Уссури и до Тихого океана и Кореи (ныне юг Хабаровского края и весь Приморский край) – землями совместного России и Китая пользования, которые надлежало защищать от третьих стран.
Подписать-то подписали, но Китай вскоре объявил этот договор недействительным и ратифицировать его категорически отказался. Советнику Петру Николаевичу Перовскому, который сопровождал Н.Н. Муравьева при подписании договора и затем в Пекине на протяжении года пытался добиться от китайцев ратификации, было заявлено, что Муравьев силой принудил И Шаня подписать его, и что у И Шаня не было на то никаких полномочий от богдыхана (императора). В подтверждение сего И Шань был лишен богдыханом чинов, а после и вовсе закован в кангу (азиатский аналог европейских кандалов) для передачи России в качестве главного виновника. Ходила легенда, что ему даже отрубили руки, но официальная наука это сегодня отрицает.
До сих пор мы точно не знаем, почему И Шань подписал Айгунский договор. Согласно современной китайской версии, он проявил слабость, уступив напору русского генерал-губернатора, который в качестве аргумента использовал пушечный обстрел Айгуни накануне его подписания. Одно из ядер разорвалось, якобы, прямо во дворе дома И Шаня и вся семья на коленях умоляла его подписать договор с русскими. В российской литературе недавно промелькнула и другая версия. В одном из современных «исторических романов» автор позволил себе весьма прозрачный намек на то, что российский генерал-губернатор подкупил своего китайского коллегу «мешком золота». Интересно, что в обоих этих версиях Айгунский договор является результатом действий не двух держав, а как бы двух частных лиц, одно из которых смогло запугать или подкупить другое. И, если так, то его следует считать ничтожным. При этом, позиция китайских авторов абсолютно понятна и логична, а вот российского..?
Смею предложить другую версию этих событий, основанную на сходстве ситуаций в китайских международных отношениях. Верна она или нет, доказать невозможно, но прямые аналогии, на мой взгляд, очевидны.
Во время подписания Айгунского договора Китай находился в очень сложной внешнеполитической ситуации. Совместный экспедиционный корпус Англии и Франции шел на Пекин с целью силой заставить Поднебесную подписать договоры, открывающие для них ее внутренний рынок. Договоры эти, названные Тяньцзиньскими, были подписаны через 2 недели после Айгунского, после чего союзные войска отправились обратно. И напрасно, так как договоры эти Китай тоже не ратифицировал, а чиновников, подписавших их, обвинил в измене. Один из них даже покончил жизнь самоубийством.
Через год союзный корпус вернулся, чтобы довершить дело, но его корабли были расстреляны в устье реки Пейхо (Хайхэ) из пушек крепости Дагу и вынуждены были вернуться не солоно хлебавши, чтобы еще через год атаковать Пекин в третий раз. Таким образом Китай уже выиграл два года!
Затем осенью 1860 г. во время третьего, заключительного похода союзников, рассказ о котором впереди, попытка подписать фальшивые договоры будет предпринята Китаем в третий раз. Тогда престарелый и уже бывший глава Госсовета Гуй Лян также в Тяньцзине будет вести с союзниками переговоры, не имея на то никаких полномочий, и будет разоблачен только перед самым подписанием договоров.
Итак, мы имеем сразу три аналогичных ситуации, которые уже можно назвать тактикой. Ее целью было затягивание времени способом подписания договоров лицами, ЗАВЕДОМО не имеющими на это официальных полномочий, в надежде на благоприятное изменение ситуации со временем. При этом, если ситуация в благоприятную сторону со временем не менялась, то вся вина, вся ответственность возлагалась не на государственные органы, не на государство Китай, а на конкретных чиновников-подписантов, которые объявлялись изменниками.
В этот смысле И Шань, ведя переговоры с Муравьевым, находился, что называется, «между молотом и наковальней». Смею предположить, что он имел прямое указание из Госсовета: ни в коем случае не допустить разрыва отношений с Россией. ДАЖЕ ПУТЕМ ПОДПИСАНИЯ ДОГОВОРА НА ЕЕ УСЛОВИЯХ, но скрыв, что делает он это «ПО СОБСТВЕННОЙ ИНИЦИАТИВЕ», БЕЗ ДОВЕРЕННОСТИ ОТ ИМПЕРАТОРА ИЛИ ГОССОВЕТА, ТО ЕСТЬ НЕЗАКОННО. Не сделай он этого, отвергни предложения Муравьева, Россия могла бы преобразиться, по мнению руководства Китая, из соседа опасного потенциально в воинственного недруга, а то и выступить на стороне Англии с Францией, чего китайцы опасались больше всего на свете.
Думаю, что И Шань вполне осознавал последствия своего поступка и для себя лично. Не случайно на следующий день после подписания на баркас к Муравьеву примчался его адъютант с унизительной просьбой вычеркнуть из уже подписанного договора пункт о совместном владении территориями на берегу Тихого океана, но вернулся не солоно хлебавши. Смалодушничал И Шань, наказания испугался, понимал, чем для него дело может закончиться… И все равно, мне он видится не преступником, а верным подданным, принесшим себя в жертву интересам своей страны. Правда, такую концепцию Китай сегодня вряд ли захочет принять, ведь тогда придется признать и легитимность Айгунского договора.
Но вернемся к событиям весны 1858 года, когда не только Н.Н. Муравьев, но и граф Е.В. Путятин отправился на переговоры с Китаем. Через Кяхту китайцы его к себе не пустили. Пришлось добираться морем до Шанхая и там присоединяться к англо-французскому корпусу, который шел на Пекин с целью заставить Китай открыть, как мы уже рассказали выше, свой внутренний рынок для европейских товаров и, прежде всего, опиума. Англичане и французы пришли из Шанхая на кораблях, разбили китайские прибрежные укрепления крепости Дагу, преграждавшие путь кораблям по реке Пейхо (Хайхэ) на Пекин, и вскоре подписали с китайцами торговые договоры, не доходя до столицы Поднебесной, в г. Тяньцзине.
Граф Путятин тоже такой договор от имени России подписал, только для России он был бесполезен, ведь мы и так торговали с Китаем – через Кяхту. О передаче России каких-либо земель речи в Тяньцзине не шло и не могло идти – Англия с Францией бы не позволили. Тем не менее, чтобы хоть этот договор Китай ратифицировал, Путятин пообещал подарить китайцам 50 самых современных пушек, 10 тыс. нарезных ружей и миллион зарядов к ним, а также прислать военных инструкторов, для обучения китайцев обращению с ними… На ратификацию Тянцзинского договора с Россией китайцы позднее согласились, а вот против Айгунского стояли насмерть, ведь территорию нынешнего Приморья они считали частью родовых владений правящей династии Цин…
Тут необходимо сделать еще одно отступление.
Зачастую, когда речь заходит о присоединении земель Южно-Уссурийского края к России, создается впечатление, что речь идет об уступке этих земель Китаем, их передаче от одной страны другой. На самом деле в договорах говориться лишь о РАЗГРАНИЧЕНИИ территорий, как подразумевается, не имеющих на тот момент определенной государственной принадлежности.
Тонкость заключается в том, что при подписании Нерчинского договора 1689 г. ни у Китая, ни у России не было точных карт этой местности. Так что восточный участок границы (ближе к Охотскому и Японскому морям, включая бассейн реки Уда и земли к югу) был тогда признан неразграниченным «до иного благополучного времени». Цинская империя объявила эти земли своими, но реальной границы там не выставляла, городов не строила, никак эту территорию не контролировала и даже точных карт ее до 1861 года не имела.
Исторические исследования и археологические раскопки говорят о том, что прежде на землях нынешнего Приморья коренные китайцы в массе своей никогда не жили. В разные времена здесь обитали другие народы, которые даже образовывали свои государства. Например, Бохай или, позднее, Золотую империю чжурчжэней. Но в XIX веке основным населением Южно-Уссурийского края были «лесные люди» – представители малых коренных народностей Дальнего Востока. Местные маньчжуры (манзы) — потомки чжурчжэней, не образовывали крупных поселений, а жили отдельными семейными кланами, хуторами. Китайцы приходили сюда лишь на сезоны охоты и сбора дикоросов для их добычи или скупки. А те, что оставались, быстро смешивались с аборигенами (тазы).
Современные китайские историки руководствуются иной логикой, в рамках иного подхода к изучению истории — нарративизма, который ставит во главу угла не факты, а смыслы, моральные уроки и правильные трактовки событий. Хотя ни Бохая, ни Золотой империи к XIX веку на картах уже не значилось, правящая Китаем маньчжурская династия Цин (не путать с первой китайской династией – Цинь, основанной легендарным Цинь Шихуанди) вела свою родословную от одного из князей Золотой империи. То есть считать эти земли своей собственностью ее представители и, в частности, китайский император (или, как говорили на Руси «богдыхан») Сянфэн, имели, по их мнению, законное родовое право. А кто же еще? Другой силы, кроме Цинов, до прихода России здесь не было.
По мнению китайцев, господствовала над этими землями и китайская государственная власть в лице маньчжурской администрации во главе с губернатором-амбанем. Но и тут возникает большой вопрос: в какой мере эта власть могла осуществлять свои полномочия? Была она реальной или номинальной?
Позволю себе здесь ссылку на одну из статей «Энциклопедии Приморья. Все самое самое…» , которое называется «Первое иностранное тайное общество»:
«На пограничных столбах, установленных по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н.Н. Муравьева-Амурского вдоль границы с Китаем, еще не успела высохнуть краска, а на российской территории уже обнаружило себя китайское тайное общество. Оно называлось «Гун и хуэй» (Общество единомышленников) и старалось прибрать к рукам скупку женьшеня, пантов, мехов у китайских охотников и местных аборигенов».
Ну, а кто еще этими таежными людьми мог управлять? Законам какого государства они подчинялись? Кто собирал с них налоги и рекрутов? В XIX веке практически никто. Для Китая осуществлять полноценные государственные функции на такой обширной, но малонаселенной территории, да еще и разделенной повдоль Сихотэ-Алинским хребтом было затруднительно и нерентабельно. Стыдно сказать, но, когда при заключении Пекинского договора понадобилась карта этих территорий, то у русских она уже была, составленная подполковником К.Ф. Будогосским, а у китайцев ее не оказалось вовсе!
В этой ситуации план занятия русскими территории и побережья «явочным порядком» не выглядел силовым и тем более насильственным. И частично он был осуществлен в июне 1860 года, когда транспорт «Маньчжур» высадил две группы стрелков в бухте Золотой Рог и заливе Посьета. Но Петербург с самого начала настойчиво держал курс на законное решение вопроса с базированием российского флота – через заключение договора. Ведь России, в отличие от Англии с Францией, навсегда суждено соседствовать с Китаем бок о бок, и любое насилие одной из сторон может обернуться встречным насилием в будущем. Пусть и очень далеком.
Примечания к четвертой главе:
Тех читателей, кто захочет более детально ознакомиться с обстоятельствами подписания Айгунского и Тяньцзиньского договоров 1858 года России с Китаем, отсылаю к заключительной, 31-й главе посмертной книги Г.И. Невельского «Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России (1849-1855 г.)». Она есть в сети. И еще к очерку переводчика-международника Г.Д. Константинова «Об И Шане слышал…», где он подробно излагает биографию И Шаня, а также отмечает два любопытных факта:
1. Согласно русскому тексту Айгунского договора, земли по левому берегу реки Амур от Аргуни и до моря считаются российскими. Но по китайскому тексту в море впадает не Амур, а река Сунгари. Амур же считается притоком Сунгари и в месте их слияния заканчивается.
2. На картине Василия Романова «Айгуньский договор», которую вы видите выше, Муравьев держит перо в правой руке. Но 16 июля 1839 года при штурме Ахульго на Кавказе он был в правую руку ранен пулей, после чего практически не владел ее кистью и вынужден был выучиться писать рукой левой.
Продолжение следует…
